слово о словах

Слово о словах

Как воспитать переводчика

Что-то книжная полка в блоге совсем запылилась. Пора поставить на нее новый томик.

Заметила на ProZ забавный опрос: Would you encourage your children to consider translation as a career? Нет: 37,7%. Да: 31,8%. Другое: 30,4%.

Лично я точно не encourage. Но если бы вдруг решила, начала бы с одной из любимых книг детства. «Слово о словах» — самое известное произведение Льва Успенского по занимательному языкознанию.

Впервые вышла в 1954 г. и неоднократно переиздавалась большими тиражами. В продаже есть издание 2009 г. По сути увлекательный роман для детей и подростков, главный герой которого — слово как составляющая языка.

Здесь впервые встречается в печати выражение Льва Щербы «Глокая куздра штеко бодланула бокра и курдячит бокрёнка». Непонятная в общем-то фраза наглядно демонстрирует, что многие семантические признаки слова можно понять из его морфологии.

И еще несколько запомнившихся отрывков.

* * *

Есть древнегреческое слово, название одной из бесчисленных богинь эллинского Олимпа: «Псюхэ», или «Психэ». Оно означает «душа», «дух», «дыхание».

Почти во всех европейских языках привилось это словечко: мы встречаем его в русском языке в названии науки «психология» и в связанных с ним словах: «психиатр», «психика»… Самое имя греческой богини «Псюхэ» у нас передается как «Психея», во Франции – «Псишэ», у немцев – «Псюхэ». Оно и неудивительно: написанное латинскими буквами, оно выглядит как «Psyche».

У англичан это слово пишется почти так же, как у французов, – «Psyche», но выговаривается оно – «сайки». Да, именно «сайки», не более и не менее! В писаном слове нет ни «а», ни «и», ни «к», а в звучащем все это налицо. Наоборот: в писаном слове есть «п», есть «игрек», есть «це», есть «х», а в звучащем ничего этого нет – ни признака. Вот это правописание!

Впрочем, французам тоже не стоит гордиться легкостью их орфографии. Французское название месяца августа пишется так: «а+о+у+т» = «aout», а произносится… «у»! Да, «у» – один-единственный звук!

Чтобы понять, что именно здесь произошло, мало знать историю одного лишь языка – французского. Надо обратиться к временам Древнего Рима.

Свое название августа французы взяли из древнелатинского языка. Там этот месяц назывался «аугустус» – «великий» (от глагола «аугерэ» – увеличивать) в честь одного из римских императоров – Августа. За сотни лет, прошедших с той поры, французская живая речь совершенно изменила облик слова, потеряв из него все звуки, кроме одного «у». А письменная речь, следуя за устной, но отставая от нее, и по сей день застряла на полдороге: она рассталась с окончанием «стус», она изменила и корень, но все же кое-какие, ставшие «немыми» буквы не решилась упразднить. Так и появилось орфографическое чудовище – слово, которое произносится в один звук, а пишется в четыре буквы: «аоут», равное «у».

Англичане и французы утешают себя тем, что «бывает и хуже». Плохо, если в английском языке словечко «дотэ» (дочь) пишется «daughter»; но это пустяк по сравнению с ирландским «кахю», которое на письме изображается так «kathudhadh».

 * * *

Вообразите себе австралийцем, у которого белый человек спрашивает: «Сколько деревьев растет на той горе?» Вы просто не сможете ответить на этот странный, с точки зрения австралийца, вопрос: «Как сколько деревьев? Там растут три саговые пальмы, одно каменное дерево, семь казуарин и четыре папоротника, вот и всё… Нельзя же казуарины прибавлять к пальмам, как нельзя камни прибавлять к собакам!»

И сколько бы от вас ни добивались, чему равно общее число «всех деревьев», вы просто не поймете этого вопроса: у вас нет для того ни слов, ни понятий.

Нет надобности ехать в Австралию, чтобы наблюдать подобные недоразумения. В той же книге Г. Гора описывается любопытная сценка между русским учителем арифметики и его учеником – нивхом Нотом:

«Задача была легкая, совсем простая, но Нот никак не мог ее решить. Нужно было к семи деревьям прибавить еще шесть и от тридцати пуговиц отнять пять.
– Какие деревья? – спросил Нот. – Длинные, короткие? Какие пуговицы? Круглые?…
– В математике, – ответил я, – не имеют значения качество и форма предмета.
…Нот меня не понял. И я тоже не сразу понял его. Он мне объяснил, что у нивхов для длинных предметов существуют одни числительные, для коротких – другие, для круглых – третьи». (Г. Гор. Юноша с далекой реки.)

 * * *

Около полувека назад в нашей литературе одно за другим произошли два замечательных события. На русский язык были заново переведены интереснейшие произведения: «Гайавата» – собрание преданий североамериканских индейцев-ирокезов, обработанное и изданное в свое время знаменитым поэтом Генри Лонгфелло, и прекрасный свод карело-финских народных легенд – «Калевала».

«Гайавата» была переведена с английского языка И. Буниным, «Калевала» – прямо с финского Л. Бельским.

Оба перевода имели одну интересную для нас особенность: и там и тут стихи были написаны совершенно одинаковым четырехстопным и восьмисложным размером. Сходство настолько велико, что какой-нибудь шутник-декламатор мог бы, начав читать «Калевалу», затем незаметно перейти к стихам из «Гайаваты», и люди неосведомленные не заметили бы этого перехода. Судите сами:

Мне пришло одно желанье,
Я одну задумал думу, –
Чтобы к пенью быть готовым,
Чтоб начать скорее слово,
Чтобы спеть мне предков песню,
Рода нашего напевы…
Это «Калевала».

Если спросите – откуда
Эти сказки и легенды,
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома? –
Я скажу вам, я отвечу…
А это «Гайавата».

Такое удивительное сходство не было случайным. Обе поэмы передают сказания народов, родившиеся и созревшие в далекой глубине времен. Дух их во многом одинаков. Что же до стихотворной формы, то она оказалась одинаковой в обоих случаях по особой причине: Лонгфелло после долгих поисков принял для своей работы именно тот размер, который нашел в финских записях «Калевалы». Все это не более как курьезное совпадение, но для нас сейчас оно имеет особое значение.

И Бунин и Бельский были хорошими мастерами стихотворного перевода; они справились со своими задачами отлично. Но любопытная вещь: в предисловиях к книгам оба обратили внимание на чрезвычайную трудность, с которой встретился каждый из них. В чем она заключалась?

Л. Бельский горько жаловался на чрезвычайную краткость русских слов. Финские слова, говорил он, отличаются удивительной сложностью состава и непомерной длиной. В восьмисложную строку финн умещает два, редко-редко три слова. Русских же слов, чтобы заполнить то же пространство, требуется три-четыре, порою пять, а в отдельных случаях и шесть.

Все это звучит вполне естественно, тем более что Бельский приводил в виде примера такие действительно довольно длинные финские слова, как «Sananlennatinvirkkamies», означающее «телеграфист»: одного такого слова вполне хватит на целую строку «Калевалы», – в нем как раз восемь слогов, если не все девять.

Но беда-то вот в чем: Бунин сетовал на прямо противоположную трудность. Он указывал на непомерную длину русских слов, делающую особенно мучительным перевод с английского языка, слова которого весьма коротки. Восьмисложная строка лонгфелловской поэмы вмещает в себя пять, семь и даже восемь английских слов, а русских в нее еле-еле уложишь четыре, пять, да и то редко. Английский стих бежит вперед, как подстегнутый; русский безнадежно и медлительно отстает… А в чем дело? Дело в большой длине русских слов!

* * *

Вот в известном стихотворении Генриха Гейне «Сосна и пальма» изображается мужественный и грустный поклонник прекрасной пальмы, разлученный с нею навеки. По-немецки это получается очень хорошо, потому что у немцев рядом со словом женского рода «ди фихте» (die Fichte – сосна) есть слово мужского рода «дер фихтенбаум» (der Fichtenbaum), означающее то же самое «сосновое дерево», то есть сосну.

«Дер фихтенбаум», стоя на скалистой вершине на далеком севере, вздыхает по прекрасной возлюбленной, имя которой «ди пальме».

М. Ю. Лермонтов, переводя это чудесное стихотворение, оказался лицом к лицу с хитроумной загадкой. По-русски и «сосна» и «пальма» – женского рода. Нельзя было, пользуясь образами этих двух великанш растительного мира, нарисовать картину печальной разлуки юноши и девушки.

Поэтому пришлось совершенно переменить смысл стихотворения. Правда, и у него в знойной пустыне

Одна и грустна, на утесе горючем
Прекрасная пальма растет…

Но если в подлиннике речь идет о страстной любви к ней «существа другого пола», далекого «фихтенбаума», то в переводе вместо этого появилась дружба двух женщин. Там говорилось о разлуке любящих сердец, а тут вместо этого выплыла совсем другая тема – тема горького одиночества. И эти перемены обусловлены, собственно, тем, что по-русски слово «сосна» иного рода, чем в немецком языке.

Другим русским поэтам эта необходимость переменить самое содержание показалась нежелательной. Но, чтобы избавиться от нее, им ничего не оставалось, как заменить сосну каким-либо другим, более «мужественным» деревом.

Так они и поступили. У Ф. И. Тютчева вместо нее появился близкий ее родич – кедр:

На севере мрачном, на дикой скале
Кедр одинокий под снегом белеет…

А в переводе А. А. Фета его место заняло совсем уже далекое растение – дуб:

На севере дуб одинокий
Стоит на пригорке крутом…

Легко заметить, что Фету пришлось в связи с этим заменить и «дикий утес далекого севера» более южным и мирным «крутым пригорком»: дубы-то на полярных утесах не растут!

Вот к каким сложностям и хитросплетениям приводит поэтов то, казалось бы, невинное обстоятельство, что род имен существительных не совпадает в различных языках.

* * *

Просмотрела я снова «Слово о словах» и подумала: после такого-то чтения в нежном возрасте какие у меня еще шансы были? Аккуратнее с книгами, которые попадают вашим детям!

2 комментария
  • Oleksandr Ivanov

    14/05/2015 at 23:42 Ответить

    Оказалось, что некоторые предложения из книги я помню с детства дословно 😉

    • Интересно, есть ли среди нашего поколения переводчики, которые ее не читали? 🙂

Post a Comment